«БЛИЗКИЕ ЛЮДИ»

Леонид Тягачев: Оказалось, что для моей семьи несколько лет, проведенных в Узбекистане, стали самыми счастливыми. Мы и жили дружно, в хорошей квартире, нас принимали всегда с уважением. Я даже в шутку говорил: «Живу как падишах». Меня принимал первый секретарь, все министры Узбекистана – они стали моими друзьями. Мы быстро приступили к строительству нового горнолыжного курорта Чимган, стали создавать зимний центр Бельдерсай, в нескольких километрах от Чимгана. Планировали и за Амин взяться – это родина Рашидова. Провели несколько международных соревнований. Стало приезжать много туристов. Узбекистан стремительно превращался в горнолыжный центр. Многие известные люди были у нас в горах. В Узбекистане я организовал комиссию по спорту при Салимове – председателе Президиума Верховного Совета Узбекистана. Когда он проводил планерки, часто давал мне слово. А Усман Хаджиев, председатель правительства, не посещал без меня никаких спортивных мероприятий. Я занимался не подготовкой спортсменов, а организационными вопросами – строительством спортивного горнолыжного курорта и привлечением всех иностранных горнолыжников для участия в соревнованиях.

Валерий Тихомиров: Приезд Леонида Василь-евича в Узбекистан всколыхнул там горнолыжную жизнь. Он добился проведения соревнований FIS, построив единственную в мире экзотическую горнолыжную трассу. Она проходила через шикарный яблоневый сад. Когда в Узбекистан приехал директор Кубка мира по трассам Хуберт Шпис, мы вместе с ним и с Тягачевым прошли всю эту трассу пешком. Он был потрясен, насколько привлекательной и оригинальной она была. Единственное, чего там не хватало, – это хорошей канатной дороги. Тем не менее был шанс на проведение здесь этапов Кубка Европы. Сегодня, насколько я знаю, там все затихло. Обустройство Чимгана еще раз подтвердило, что Леонид Васильевич всегда был трудоголиком. Надо было слаломную гору подготовить очень качественно. В то время снежные пушки только начали появляться, в России их еще не было. Как подготовить жесткий снег? Вот тогда Тягачеву в голову пришла идея (его там уважали и все прислушивались к его мнению и практически делали все, как он говорил) загнать штук пять пожарных машин. Растянуть рукава-шланги по всей горе, а там перепад 140 метров, и всю ночь поливать эту гору водой. Я был свидетелем этого, находясь вместе с ним на горе всю ночь. Помню, ушли мы оттуда часа в четыре утра, когда работа закончилась.

Гора оказалась просто потрясающей. Ребята-спортсмены с такой горой встретились, наверное, впервые. Конечно, она очень была жесткая, скользкая, но все спортсмены выступали в равных условиях, что первые, что последние. Она вообще не разбивалась, просто шикарная была. И когда соревнования начались, вернее, шла подготовка к старту, то судьи, которые находились на горе, не обладающие такой техникой, как спортсмены, вообще не могли съехать по этой ледяной горе. Не обошлось без курьезов. Некоторые судьи стали просить выдать им альпинистские кошки, чтобы как-то передвигаться по льду, а один из судей умудрился надеть «кошки» на лыжи. То есть он снизу к лыжам прикрепил их. И ходил по горе вот так переступая на лыжах. Когда это увидел Фис-делегат, он сказал, что такого новшества в мире еще не видел. Это было, конечно, потрясающе. Но тем не менее соревнования прошли блестяще, и ребята впервые поняли, что такое ледяная трасса – она стала первой в Советском Союзе благодаря фантазии Тягачева. А потом уже появились у нас и снежные пушки, это тоже было достижением Леонида Васильевича. После его возвращения из Узбекистана мы проводили первый этап Кубка Европы в Гудаури (Грузия), где с подачи Тягачева его друг и коллега австриец Леопольд Баузбек начал строительство горнолыжного курорта. В то время он представлял первый горнолыжный центр такого уровня в Советском Союзе. Отели европейского стандарта, качественные канатные дороги позволили провести в Гудаури Кубок Европы. Все были очень довольны и качеством трасс, и проведением соревнований, и организацией награждения – все это Тягачев умел делать. Хотя у него не было специального строительного образования, но тем не менее он умел воплотить в жизнь любой проект, хорошо зная, как все это делается.

Леонид Тягачев: Мой близкий друг австриец Хуберт Шпис, приехав на соревнования в Узбекистан, был поражен размахом нашего строительства. Хуберт был искренне рад, что я создаю горнолыжный курорт. После возвращения в Австрию он написал статью «Я нашел Леонида, который строит горнолыжный центр, организует международные старты».

Конечно, новая жизнь, работа занимали все мои мысли, но в душе я все чаще вспоминал тренерское дело. Душа болела за команду. Профессиональный горнолыжный спорт в стране был практически на грани исчезновения. Светлана мне говорила: «Успокойся, хватит душу травить! Не хотели с тобой работать, пусть сами делают». Интересно, что люди, которые меня критиковали, в мое отсутствие не могли продолжить дело. А было все: команда, спортсмены, деньги, контракты. Только работай! Я пытался успокоиться и меньше думать о тренерской работе.

Надежда Андреева-Патрикеева: Конечно, было обидно, когда Леонид Васильевич уехал в Ташкент. Команде его очень не хватало. Мы чувствовали себя сиротами. Когда Тягачев был с нами, жизнь кипела вокруг, даже маленькие победы не радовали, как раньше. Мы выигрывали, а Леонида Васильевича с нами не было. Он запустил, можно сказать, машину, заложил такой прочный фундамент, так подготовил команду, что мы на этой волне все выдавали на ура. А потом спады пошли. Без Тягачева его «звездную команду» стали сводить на нет.

В 1984 году, после Олимпиады в Сараево, у нас был чемпионат страны в Алма-Ате, Володя и я выиграли слалом-гигант. Мы созвонились с Леонидом Васильевичем и полетели к нему в Ташкент. Нас встречали, как хороших друзей, возили по городу. Ну а мы в благодарность за то, что воспитал из нас людей, чемпионов, призеров Кубка мира, надели любимому тренеру наши золотые медали и вручили лыжи. Очень трогательно было и приятно. Самое же главное – это внимание и благодарность человеку. Когда спортсмен достигает высоких вершин, то половина успеха – это тренер.

Леонид Тягачев: С другой стороны, годы, проведенные в Узбекистане, стали лучшими в семье. Я много времени уделял воспитанию дочерей, часто бывал с ними. Смог в полной мере ощутить атмосферу семейной жизни. Выходные мы были вместе, вечером я возвращался с работы не в палатку или гостиницу, а домой. Ощутил, как живут люди в нормальном «человеческом» ритме.

Алена Тягачева: Папа все время бывал в разъездах. Побудет неделю дома и опять куда-то уезжает, все в ожидании. Поэтому с папой был связан один сплошной праздник. Приехал – праздник, уехал – мы ждем праздника, когда он приедет. А когда перебрались в Ташкент, праздником оказался каждый день. Папа большую часть времени бывал дома, и мы не знали, что с ним делать, в том плане, что он начал нас воспитывать. Вообще у меня с папой все детство связано, потому что с

ним я все время ездила на сборы. Но папа на сборах с командой – это естественная ситуация, а в семье – в нашем понимании это неестественная ситуация. Когда проводила с ним все лето на сборах, все время находилась в коллективе, в каких-то трудных условиях. То это было на плато Лагонаки в Адыгее, то на леднике Ала Арча в Казахстане. С одной стороны, мне было на самом деле очень тяжело. С другой – спустя годы я вспоминаю это время как самое счастливое в моей жизни. Благодаря поездкам с папой мое детство было очень интересным. Я росла с первой командой, со второй уже больше Алечка общалась, она им больше по возрасту подходила. В течение года отца я видела редко, зато наверстывала летом – с июня до сентября мы постоянно были вместе на сборах. С первой командой мне было интересно. Все они были старше меня – Саша Жиров, Володя Макеев, Надя Патрикеева, и поэтому я всегда чему-то у них училась и тренировалась наравне со всеми. Вот так он меня и воспитывал. Что все делают, то и я. Когда надо – картошку почистила, надо – столы накрыла. Без дела не сидела. Он мне внушал, что я должна трудиться, не просто быть тренерской дочкой, а как-то обосновать свое пребывание в команде. Я должна была это как-то отработать. Помню, как я впервые поехала за границу, уже с новой женской командой. Папа дал нам немного денег и сказал, что если мы сегодня сами приготовим обед, пельменей накрутим, то сможем на этом сэкономить и он даст нам еще денег на покупки. Вот мы и готовили все вместе обед: Алечка, мама, я, чтобы заработать на что-то. Поэтому я всегда честно отрабатывала свое пребывание, на совесть. Папа всегда обращался со мной, как со всеми, – строго. На все тренировки я выходила тоже со всеми, в пять утра – подъем.

Когда переехали в Ташкент, папа оказался в семье каждый день. С одной стороны, это было большое счастье, с другой – непривычная ситуация, и он начал нас воспитывать. Все время что-то говорил, подсказывал, вмешивался во все наши дела. А мы, честно говоря, не были готовы к такому повороту событий. Мы «терпели» его наставления, потому что в домашнем присутствии папы был один огромный плюс – он отлично готовил. Он вообще всегда хорошо готовил, но тут у него больше времени оказывалось. Любимым у него было узбекское блюдо (не помню, как называется): берется курица, туда все овощи, вообще все, что есть в холодильнике. Можно и капусту, и сосиски, и всю зелень, какая есть, и помидоры. Все это варится в казане вместе с курицей или любым другим мясом, вкуснота необыкновенная. Вот так сам готовил. И сейчас, когда время есть, так готовит яичницу! У меня дочки – Катька и Ксюша вообще яйца не ели, так он их приучил, потому что сам любит. Нажарит утром яичницу, они своей кашей подавятся-подавятся, потом бегут: «Дедуль, дай попробовать!», он даст попробовать – вкусно. Но вернусь к нашему проживанию в Ташкенте. Я там проучилась в школе в девятом и десятом классе, самое интересное время. Сначала переживала, когда уезжала из московской школы, плакала. Потому что все по-другому, другой менталитет, другие люди, др

угие отношения. Не хочу сказать, хуже или лучше, просто все по-другому. Сначала я ощущала себя чужой. Мы семь месяцев жили в гостинице «на коробках», только потом переехали в квартиру. Пришла в класс, а там совершенно другой менталитет, люди открытые, общаются просто. В Москве как-то все надуманно, чопорно. Я начала привыкать. Первые полгода было тяжело, а потом прекрасно. Отношения в классе сложились после того, как я поехала на сбор хлопка. Правда, была возможность не ехать, родители могли какую-то справку сделать. Но я сказала, раз все поедут, значит, и я. Папа одел меня полностью в военное обмундирование, у меня были брюки-галифе, гимнастерка, сверху телогрейка, портянки и ботинки кирзовые. И было очень удобно. Мы же спали практически на земле, все в пыли. Вот так я месяц жила на этом «хлопке». Папа со своей стороны организовал машину – «рафик». Всех родителей собирали у школы раз в неделю и привозили к нам с едой. А там правило такое, если родители приезжают, они не только своих детей кормят, они кормят весь класс. Приезжают с ведром плова или с ведром еще чего-то.

Класс был многонациональный: узбеки, крымские татары, бухарские евреи, русские. И все были очень дружны. А на «хлопке» мы сплотились еще больше. Когда я вернулась домой, папа меня не узнал. Я была в два раза шире, гимнастерка еле застегивалась. «Тумба Юхонсон приехала!» – шутил он.

Благодаря усилиям папы курорт Чимган зажил новой жизнью. Соревнования международного уровня, которые начали там проводиться, подтянули всех, разрядили атмосферу местечковости и провинциальности. Было ощущение праздничного прекрасного города, который очень какой-то близкий, родной: эти поездки в Чимган по красивейшей дороге каждые выходные, и то, что ты там катаешься, и ощущение, что папа здесь владеет ситуацией, то, что его тут все знают и все хорошо относятся. Опять появилось чувство, что ты в своей команде, в своей упряжке. Вот эти ощущения запомнились на всю жизнь. И каждый из нас, если вы спросите, единогласно скажет, что эти два года, проведенные в Ташкенте, были самым счастливым временем в нашей жизни. ЭО