|
– Уместно ли сегодня говорить об элите – не только в России, но в мире вообще?
– Говорить об элите всегда уместно. Она есть сейчас и была всегда. Даже при первобытном строе.
– Вожди племён?..
– Кто быстрее бегал и доставал еду, у кого было больше тестостерона, а, значит, и потомства – это элита того времени. Элита существует и в тоталитарном обществе; разве Королёв – это не элита, или Тухачевский?.. Элита есть даже в подполье.
– Если уж говорить о тоталитарном обществе, то, кажется, надо скорее говорить о потере элиты, об её физическом истреблении. Ведь с 1917-го года мы понесли колоссальный генетический урон. Элита едва ли не была истреблена целиком, а та, которую не истребили, уехала за рубеж.
– Урон, действительно, был огромным, даже невосполнимым. Но ведь время идёт вперёд, и общество как-то тоже продолжает развиваться, пусть уже и в каких-то иных, новых формах. И вот сейчас, мне кажется, мы переживаем время, которое характеризуется признаками ожидания лидеров новой элиты.
– Но ведь кадры по-прежнему утекают из страны…
– Всё же сегодня не так интенсивно, как раньше, как ещё несколько лет тому назад. Хотя всё равно продолжают утекать. И эта тенденция остаётся весьма тревожной. Хотя то, что с недавних пор подняли зарплаты в Академии наук, и учёные стали зарабатывать, быть может, чуть больше, чем сантехники или уборщицы, вселяет какую-то надежду на то, что научные кадры во всяком случае будут всё чаще оставаться у себя на родине.
– Таким образом, среда влияет на формирование элиты?
– Разумеется. Я бы сказал, что среда влияет и на формирование мышления. Тем или иным образом. Я вспоминаю своих педагогов в 1-ом медицинском – это были уникальные люди, люди чрезвычайно широкого кругозора, крупные личности, прежде всего. И их масштаб в первую очередь выражался в их нестандартном мышлении. Но среда может и отторгать. Посмотрите, например, на архитектурное убожество Москвы. А ведь столичный бюджет сегодня почти такой же, как у Нью-Йорка.
– Но в Париже тоже есть Дефанс…
– Видите ли, надо всё же, чтобы было талантливо сделано, пусть даже это и современно, пусть даже это и авангард… Но не «бред пьяного кондитера», как говорил в своё время великий Феллини про ВДНХ, хотя теперь мы уже жалеем, что этот торт превратился в беляш с тухлыми мышатами. Но вот что сегодня смотреть в Москве?.. Чем город может нынче гордиться?.. Слава Богу, что хотя бы Петербург не претерпел таких изменений, как столица. Что же касается Дефанса, Эйфелевой башни, новых кварталов Лондона на каналах, наконец – они же не портят облик города. А Дефанс и вовсе не видно. Он есть, но он не в центре города, этот район не испортил древний город, он за центром и никому не мешает в Париже. А вот Сити в Москве или пресловутая башня Газпрома в Санкт-Петербурге – это уже совсем другое дело. Эти здания разрывают историческую ткань города, лишают его культурного поля, или как пишет Рустам Рухматуллин, его метафизики. Тут мне хочется сравнить два города в Курской области – Льгов и Рыльск, из которого, кстати, и Максим Рыльский родом. Я был и в том и в другом. И вот первый город, Льгов, в 80-ые годы просто символ какого-то убожества, а такой же нищий и полуразрушенный Рыльск – городской шедевр. И они рядом друг с другом. В одном всё ещё ощущается культурное поле, а, значит, есть и предпосылки для формирования и развития элиты, а в другом – нет. Этим всё сказано. Так что же уж тут говорить о Москве, которую мы уже потеряли и которую ожидает в самое ближайшее время ещё и транспортный коллапс. И преступно, я бы сказал, не думать об этом.
– Но разве не люди элиты должны думать на эту тему раньше, чем кто бы то ни было другой?
– Не элита находится у власти в стране. У власти – номенклатура.
– Но есть мнение, что номенклатура, или истеблишмент, и элита – понятия едва ли не тождественные. И, кстати, и в первобытном обществе, о котором вы упоминали, тоже так было.
– В первобытном – может быть, хотя там всё же ещё не было номенклатуры, а потом сегодня-то общество функционирует по другим законам, не так ли?.. Нет, я не согласен с тем, что номенклатура и элита – одно и то же. Ведь к элите может принадлежать и совершенно обыкновенный человек – без званий и чинов, нищий художник… Или, скажем, Венедикт Ерофеев, Пиросмани, Параджанов не были элитой?..
– Но и Трофим Лысенко, который принадлежал к номенклатуре, в то же время считался учёным – разве он не был советской элитой?
– Он не оставил надлежащего следа, не внёс реально значимого вклада в биологическую науку, на десятилетия затормозил её развитие. А для человека элиты оставить свой положительный след – необходимо. Что-то сделать полезное, что-то создать значимое, стать основоположником дела, начинания, которое оказало влияние, которое можно взвесить, если угодно, на весах истории…
– Но как в таком случае оценивать Наполеона, уничтожившего сотни тысяч людей и оставившего воистину значительный след на века?
– Быть может, о таких личностях лучше не говорить – их считанные единицы.
– Но в целом, принадлежать к элите и быть нравственным – это взаимосвязано? Убийца может быть внутри элиты?
– Может быть… Но я всё же не думаю, что понятие элиты стоит рассматривать с позиций нравственности. Ну, как оценивать личность, например, Оскара Уайльда, замечательный памятник которому я видел недавно в Ирландии?.. Понятие элиты – по большей части социально значимое. Скорее даже социокультурное понятие. Может быть, скажем, рабочая элита – это высококвалифицированные рабочие. Могут быть и другие группы элит. Но это всегда те, кто создаёт самостоятельный продукт, это всегда те, кто оказывает влияние на жизнь общества. Наконец, это те, к мнению кого и должна прислушиваться номенклатура, правящая страной. Она должна воспринять импульс, подаваемый элитой. Импульс тревоги и озабоченности происходящим. Увы, это происходит далеко не всегда. А есть ведь огромное количество насущных проблем, которые требуют скорейшего решения, но… Тут мы очень отстаём как от запада, так и от индустриально развитого востока, которые борются с различными вызовами, находят нетрадиционные решения. Очень интересен в этом отношении опыт Индии, Вьетнама, Сингапура, с невероятной скоростью решающих сложнейшие проблемы. И такие нестандартные решения можно находить, если не быть беспечными, не отмахиваться от возникающих проблем и не бояться нового. Необходимо в конце концов позаботиться о самом дорогом – о здоровье нации.
Когда в Европе в 2003 году была жара – снизили цену на бутилированную воду. А что у нас, когда наступает жара? Вода тотчас же взлетает в цене! Необходимо также, чтобы СМИ доводили до сведения людей информацию о существующих опасностях. И это делается во многих странах мира, в то время как у нас – традиционное замалчивание, чтобы якобы не волновать народ, а на самом деле прикрыть свой непрофессионализм, равнодушие и бездействие. Вспомните Чернобыль и первомайскую демонстрацию в Киеве, которую не разрешили отменить.
– Вы чувствуете невнимание власти и к вашей деятельности?
– Время покажет. Я участвовал в работе Межправительственной группы по изменению климата, деятельность которой удостоена Нобелевской премии. Если более точно, то занимаюсь социальными последствиями таковых изменений, их влиянием на здоровье человека. Сегодня возрос интерес к российской Арктике, но социальная, демографическая ситуация там оставляет желать много лучшего. В эту область земного шара проникли болезни и инфекции африканского происхождения, и с этим необходимо бороться. И меры по преодолению угроз, по преодолению нарастания нежелательных процессов существуют и должны разрабатываться и далее. Требуется значительное усиление эпидемиологического надзора, новые методы инструментального контроля, финансовые средства для срочного спасения мест обитания коренных народов Севера… И тут нам остаётся надеяться только лишь на понимание и помощь власти.
– Словом, элита должна существовать во взаимодействии с номенклатурой…
– Ну, или наоборот, если угодно.
– Какое ёмкое определение элите вы дали бы в заключение нашей беседы?
– Элита – это люди, которые и сами создают новое, и провоцируют, и инициируют, стимулируют других, пробуждают к новым, нестандартным решениям, а, главное, заставляют думать.
|
|
 |
